Анатолий Туринцев: «Однажды прошлым веком»

От редакции

 «Долго и мучительно собирался написать цикл очерков о тюменском спорте, тех его проявлениях, к которым скромно причастен, душевно и благодарно расположен. Поскольку к своей роли в истории всегда относился с иронией, то не обеспокоился по молодости ведением дневников, вахтенных журналов и прочего строительного материала, который сегодня сгодился бы для возведения пьедестала собственной славы. Поэтому мои записки исключают точную хронологию событий, не документированы и не последовательны в изложении того, чему автор был свидетелем, и скорее являют собой жанр непривычный, где преобладают не факты и даты, а их эмоциональное воздействие, их аромат и вообще нечто необъяснимое, эфемерное. Поэтому, пожалуй, это – фантазии».

Таким вступлением легендарный тюменский журналист Анатолий Туринцев (в 2018-ом ушёл из жизни) сопроводил серию своих неповторимых очерков под общим названием «Однажды прошлым веком», вышедших в 2005 году в трёх номерах регионального спортивного журнала. Жаль, что в интернете их сегодня не найти, поскольку электронной версии этого издания тогдашний его учредитель не создавал. Полагая, что самобытная спортивная проза Анатолия Владимировича достойна неизмеримо большего круга читателей, мы решили повторить те публикации на страницах «Моей ПОБЕДЫ». 

 

Анатолий Туринцев: «Однажды прошлым веком»

     Метр за метром вымериваем лыжами, желаньем и ветром по снегу движимы.

В. Маяковский

 

На роду написано

Хорошая лыжная гонка – тот же концерт, тот же спектакль. С декорациями и музыкой, солистами и массовкой, со своей драматургией и режиссурой… В этом большом и громоздком предприятии никак не обойтись без обслуги – скажем, тех же контролёров. Только стоят они не при входе, а мёрзнут в чистом поле. И не корешки от билетов отрывают, а стуча карандашом по фанерной дощечке, отмечая тех, кто проходит контрольный пункт – чтобы не словчили, одолели расстояние полностью. Как правило, несут эту службу учащиеся детских спортивных школ. Ради важных соревнований их освобождают от тренировок и откомандировывают в распоряжение начальника дистанции. Чуть свет, когда ещё не звучат над стартовой поляной «Рио-Рита» и хрипловатый баритон судьи-информатора, когда развешанные по стульям нагрудные номера ещё не разобраны участниками, едущими на базу в тряских холодных автобусах, — дядька Черномор выводит свою в меру сопливую рать на точки. Одеты богатыри тепло, уши шапок на завязках, на ногах валенки, вбитые носками в крепления из кожаного ремня на широких деревянных лыжах. Проложенный заранее двупуток утрамбован накануне дополнительно солдатами-топтунами, однако ночью была метель, и лишний раз пройтись по нему просто необходимо. Зарывшись куропатками в обочный снег, ребятишки исправно делают своё писарское дело, но, озябнув и заскучав, выпархивают из сугробов и дают волю эмоциям, подгоняют лыжников криком, подбадривают. Сочувственным взглядом проводили они «директора дороги» — того бедолагу, которому жребий определил бежать первым, по свежаку, в самых невыгодных условиях. Отдали должное упорству середнячков. Восхитились лидерами, завидуя их стремительной мощи, красоте стиля.
Гонщики, облачившись в сухую одежду, уже чаи в буфете распивают, обмениваются, покашливая, впечатлениями, а начальник дистанции всё ещё снимает по цепочке с постов одного за другим своих подопечных. Наконец, и они оказываются в тепле, сдают свои фанерные отчёты куда надо и предаются заслуженной неге. Собой они определённо довольны: и похвалы за работу удостоились, и повидали столько, сколько другим и не снилось. Потрясение – на всю жизнь. И если до этого кто-то из них сомневался в правильности выбора «своего» вида спорта, то после гонки колеблющихся в их рядах не осталось. Все причислили себя к лыжному братству. Навечно.
…Мой отец был кадровым военным. Вот он выводит на учение в поле взвод пулемётной школы из казармы на улице Ленина. Все в полушубках, с винтовками за спиной, в плотно надвинутых будёновках и, конечно, на лыжах. Старая, предельно выцветшая фотография фиксирует обычный эпизод из жизни сибирских дивизий. «Учись, товарищ, классно лыжами катиться, в военную в опасность уменье пригодится» — эту поэтическую директиву тюменский гарнизон исполнял лучше многих. О легендарных сверхдальних переходах наших командиров и их жён я узнал от родителей значительно раньше, чем об этом после войны вспомнила пресса.
На обороте фотографии – мамины каракули: «Володя со взводом. 1931 год. Он впереди на лыжах ещё с ногой». С войны вернулся на протезе, на лыжи не встанешь, но советами молодёжи можно помочь, что и делал отец, работая военруком в 50-й железнодорожной школе. Приходя в город как бы чужаками, парни и девушки с окраины не робели на эстафетах, спуску никому не давали. Трассу тогда прокладывали посередине улицы Республики, начинали и заканчивали у «телефонки» (напротив нынешнего института культуры).
Родословие, естественно, привело меня в «спортивку» — так тогда в разговоре называли единственную в городе детско-юношескую спортивную школу. Главным авторитетом тут стал для нас тренер Василий Лаврентьевич Фомин, чей приглушённый размеренный голос я ещё слышу порой в телефонной трубке. Получив с грохотом и толкотнёй в полутёмной кладовке лыжи, мы, как бойцы снежных батальонов, водружаем их на плечи и направляемся за своим наставником к Туре, спускаемся в конце ул. Семакова по скрипучей скользкой лестнице, косясь на обрыв, где, как обычно, Славка Шелудков развлекает публику, лихо скатываясь с кручи, — и приступаем к занятиям. Тренер ходко идёт впереди, мы своими хилыми, не налитыми пока упругой силой ножонками – за ним. Лыжи стучат, норовя выскочить из обледеневших желобов, а Василий Лаврентьевич знай покрикивает: «Не отставай!». Длиннополая серая шинель развевается на ветру, как бурка Чапаева.
Тренером своим мы гордимся, потому что он знаменитый чемпион. Недавно у нас на глазах Фомин одолел сильного армейского гонщика Борейко. Был тот форсист, привычно сыт и ухожен, вальяжен и самоуверен, а наш Василий – бледен и измождён. Явно недоедает, приехав в Тюмень с Севера. Дистанция отталкивается от горбатого, с бурыми, как и он сам, опорами-быками старого моста и уходит к Верхнему Бору. На первых кругах пехотинец шустро уходит в отрыв, у стола подкормки (котлета с хлебом и клюквенный морс с глюкозой, а то и просто сладкий чай) почти не задерживается, но к финишу «полсотни» наш тренер достаёт соперника и обходит. Ликованию нашему нет предела. И подспудному злорадству тоже: голод победил сытость, сила духа взяла верх над благополучием. И Борейко, в сущности, тут был ни при чём. Только что закончилась война.

Сотвори себе кумира

В те годы, когда Тобольской гонке только грезилась слава, проводилась она в предместье города – Тырковке. База ещё не была построена, раздевались спортсмены в частном секторе. Стартовали без особых приключений, а вот в конце дистанции их ожидал настоящий экстрим – спуск почти под прямым углом. И вот наблюдаю такую картину: резко сбросив скорость, известный лыжник начинает финишировать по склону позорно – «лесенкой», боком, шажками, нисколько не заботясь ни о месте в итоговом протоколе, ни о своей репутации. Конечно, встречают его внизу болельщики презрительными смешками, упрёками и подначками, а он в ответ: «Мне лыжи дороже!».
Странное дело. Сколько бы я впоследствии ни рассказывал эту историю, давясь хохотом неостывших воспоминаний, никто из уважаемых гонщиков не мог понять моего юмора, словно он был запредельно тупым или, наоборот, слишком английским. Не потому ли, что судил я со стороны, что задубел к той поре и утратил смысл простых вещей, забыл напрочь, как дороги мне были мои первые настоящие лыжи? Это были «Карху» с эмблемой медведя. Выдали мне их в спортшколе как награду за успехи, с правом хранить дома. Были они великоваты, до носок вытянутой рукой не достать, зато после доковских неслись по лыжне, как оглашенные. Только бы не сломались, молил я на каждой горке, на каждой кочке. Спустя тысячу лет, будучи уже очень взрослым человеком, рыдал, как белуга, когда в мартовском лесу, застрявшая лыжина переломилась под тяжестью мокрого снега…
Лыжи – основной рабочий инструмент гонщика, не просто средство передвижения, а скрипка, и стремление стать знаменитым, исполнять в зимней фантазии потрясающее соло невозможно, неосуществимо без этой пары бегунков.
— У меня лыжи были хорошие! – заключает рассказ о каждой своей победе Герман Андреевич Петров, и глаза его теплеют, словно о родном человеке вспомнил.
Из тогдашнего фоминского детсада – Робика Шемберга, Вити Бабинова, Лёвы Вторыгина… — только он один пошёл далеко и быстро, стал популярен как лыжник, а ещё более – как прекрасный тренер. Знаменитости великодушны, и, как я понял, Гера не держит на меня зла за то, что жизнь тому назад выиграл у него на Туре прикидку.
… — А ещё лыжи были «Лямпинен» и «Ярвинен», уже слоёные, — продолжаем мы выкладывать причудливую мозаику прошлого – а крепления мягкие, потом полужёсткие с защёлкой «лягушкой», которая продавливала пятки валенок, а уж потом металлические с дужкой и гребешком… А палки какие? Деревянные, толстые бамбуковые, дюралевые, камышовые… А с мазями что творилось? Васильевские, лаптевские, «Темп», свои пытались варить, как китайцы сталь в чугунках. Затем только, шушукаясь, барыги начали толкать из-под полы, скандинавские «Роду», «Сфинкс» и «Рекс». За этих «собак» корову можно было купить!
Нас окружали не только удивительные вещи, но главное – удивительные люди. Кумиров было не счесть. Было кого почитать, у кого учиться. Всегда небритый, хрипастый от курева, щербатый Дима Абрамовский. Фронтовой разведчик и водолаз на гражданке, он любил спорт, можно сказать, с высокой производительностью – тренировал ребятишек, прорубал трассы, строил трамплины, оставаясь при этом классным гонщиком и прыгуном. По дистанции Дима шёл эдаким щёголем, в заграничном комбинезоне, палки вразлёт, словно вёсла сушил.
Другая выдающаяся личность являла себя миру нечасто, стояла поодаль, как бы на героическом пьедестале города, в ореоле мужества. Это был Женя Гецольд. Интеллигентный юноша из семьи врачей, на войне он потерял руку. Вернувшись, и с одной правой сражался на лыжне, не терпя поблажек и снисхождений.
Ника Белявский – тот отличался феноменальным здоровьем, редкой выносливостью, отточенной и рациональной техникой и стабильностью достижений. Талантлив был во всём: и на стрелковом стенде, и на велошоссе… К сожалению, был скромен и ненавязчив, а потому сквозь годы вижу его как бы в тумане, в затылок, уходящим. Скорее функционером (долго руководил спортом в маштехникуме), чем действующим спортсменом. Однако, по свидетельствам тех, кто бегал вместе с ним, Ника был глыбой, титаном, безоговорочно лучшим лыжником в тюменской истории. Печально, что не попал он в добрые тренерские руки, гремел бы на весь Союз, уж это точно.
Часто наезжали в Тюмень экзотичные северяне. Пропахшие рыбой, загадочные и упёртые, они сразу становились общими любимцами: миниатюрный и юркий Стёпа Медведев, шкафоподобный шкипер-ворчун Серёга Обливин, шаманно-яростный Боря Истомин… По причине малолетства на женщин мы особого внимания не обращали, и всё же всех знали в лицо: и Лену Беспалову, которую, никто у нас на лыжне так и не обогнал, и улыбчивую голубоглазую красавицу Машу Нелину, и математически выверенную в движениях, с низкой посадкой Морю Кайгородову, и по-крестьянски серьёзную чувашку Машу Васильеву, доярку из Нижней Тавды…
Вот в таком бульоне мы варились, таким воздухом дышали.

Тобольский этюд

С конца пятидесятых центр лыжного спорта перемещается в Тобольск. Молодой и амбициозный Виктор Родин, заступив на спортивное воеводство, аннулирует злосчастную гору, которую все боялись, как чёрт ладана, строит у подножия теремок, разрисовывает обычные уездные соревнования яркими и привлекательными красками, зазывает гостей со всей сибирской округи. Звон дошёл до самой Москвы и аукнулся должным и желанным образом в республиканском спортивном календаре. Словом, действовал Родин, по нынешним понятиям, как истинный менеджер – смело, нагло, искусно и эффективно. И, словно паломники в Мекку, потянулись лыжники в Тобольск. Добирались по тракту целый день, двумя автобусами с пересадкой у Иевлево, где Тобол переходили пешком. Селились в близком к Тырковке Доме отдыха, в гостинице с большими, как зал ожидания, номерами, в пристанищах для колхозников и рыбаков, но – без обид и претензий: воспитанные в бедности и лишениях, мы ещё не отвыкли от аскетизма, минимальных запросов, выпендриваться не научились. Устроившись, быстрым броском приземлялись в низком и длинном, словно коммунальный коридор, здании, на которое некогда с тоской узника смотрел из окон напротив император, а нас оно радостно манило фирменным бефстроганов и жареными, с лапоть, карасями. Эти же блюда неизменно аккомпанировали церемонии прощания с гостеприимным Тобольском, когда медали и жетоны победителей окунались, яко младенцы в купель, в гранёные стаканы с водкой.
Традиционная Тобольская гонка перекочевала в наши дни, недавно отметила полувековой юбилей. Увы, время и её не пощадило: укатали Сивку крутые горки, не тот уже полёт, не тот кураж. Слава переметнулась к соседнему Увату, где дарят автомобили, к суверенному Ханты-Мансийску, куда на щедрые посулы слетается весь европейский бомонд… Не горюй, родная, уж больно хороша ты была в молодости, столько счастья нам подарила, тем и благодарно живи!
Компания на Тобольской гонке подбиралась замечательная. На первых ролях, естественно, омичи. В нездешнем прикиде, с устало-высокомерным выражением лица от свалившихся на них почестей, но в общем доступны и приветливы триумфаторы Всемирных студенческих игр Нина Дёмина, Виктор Слезнов, Николай Аржилов, оказавшийся нашим земляком. Как и ожидалось, на финише они на коне. Правда ишимский очкарик-вундеркинд Витя Низковских, выступающий в разряде юниоров, накатил омичам, но эту мелкую погрешность никто не педалирует, чтобы не портить праздника. Тоболяки, конечно, дико болеют за своего Сашу Медведева. Маленький, как коала, ловкий, как мышонок, наклонив голову, он несётся над лыжнёй непрерывной пулемётной очередью, всё и всех сокрушая на пути, только выпаливает «Ап!», то есть – свали, дай дорогу.
Пашет и пашет, как в борозде, труженик из Заводоуковска Лёня Нохрин. Смотрят за его бегом восторженно и грустно, ибо знают: на последней «пятёрке» Лёшка непременно «капнет», то есть элементарно выдохнется, в который раз не рассчитав силы, уж такой он неудачник.
Тюмень, помимо прочих, представлена курчавым и статным, словно киноартист, Мишей Ивановым с широченным шагом и аттестацией лидера общества «Труд» и Витей Червяковым, вечно спешащим самоучкой, еле выкрикивающим время для участия в соревнованиях лётчиком, чьи физические ресурсы кажутся неисчерпаемыми и вместо сердца у него пламенный мотор, и кто бы подумал… Оба веселы и ещё не знают, как ударит по ним судьба. Миша выстоял, выдюжил все напасти, дай Бог ему здоровья, а вот Витя сгинул…
Лошадиным спортом называют лыжи, имея в виду сверхнагрузки, натужность, монотонность, пот и стон, стужу и пронизывающий до костей ветер. Всё это так, и всё это хрень, если в итоге лыжник звенит, как струна, если плывёт по снежным просторам с грациозной мощью властелина. А поступь-то какова? Мне думается, наши предки создавали классические ходы в лыжном спорте по законам эстетики и высшей гармонии, настолько они совершенны. Враскорячку, «ёлочкой» раньше позволяли себе идти лишь в крутой подъём, на который с разбега не поднимешься. Теперь же «конёк» — изобретение отнюдь не романтиков, а прагматиков – захватил всё лыжное пространство. Ветеранам, старикам это активно не нравится. Хотя не все новшества они огульно отвергают. Например, приветствуют, что за рубежом лыжные трассы приближают к зрителю, частью выводя на городские улицы и площади. Как в старой Тюмени?
Тобольская лыжная гонка сыграла огромную роль в подъёме лыжного спорта в области, она праматерь и наставница, первооткрывательница массы дарований. Покорив её километры, многие наши ребята наконец-то удостоились вожделенных значков мастера спорта СССР. Как водится, попало в этот поток и немало сора, случайного и наносного, но такова жизнь, без издержек не обходится ни одно полезное дело. Обидно только, что под раздачу не попали те, кто этого заслуживал больше всего. Тот же Ника Белявский, Вася Фомин, Герман Петров, кстати, выигравший на Тобольской гонке в год её рождения одну из дистанций.

Ни Абрамовича, ни Абрамовского

Слышал, что на последнем рандеву с Тобольском областная столица предстала в скандально минимальном количестве лыжников, на команду не набралось. Были более выгодные предложения? Вряд ли. Да и предлагать-то, по сути, некому. Обезлюдела наша тюменская лыжня, некогда популярнейший, дедами и отцами завещанный вид спорта обмелел, впал в глубокий кризис. Легче всего объяснить происходящее общим упадком спорта в стране, усиленном, усугубленном доморощенной «оптимизацией». Есть причины более очевидные. Гонясь за быстрым и громким успехом, наши спортивные чиновники принесли лыжи в жертву модному, «медалеёмкому» биатлону. Он выгреб из лыжных закромов таланты, как хлопчатник высосал Арал, превратив море в лужу.
Лыжный спорт в его профессиональном выражении не может развиваться в режиме физкультурных кроссов выходного дня, в тепличных условиях пригородных парков. Ему нужна соответствующая инфраструктура, как-то – современные базы, тренировочные лагеря непременно с «пересечёнкой», сложным рельефом. Вокруг Тюмени, несмотря на её болотистую равнинность, можно накрутить таких трасс превеликое множество. И такие попытки были, но закончились пшиком: захирело всё в Луговом, провалился проект по Чёрной речке, совсем уж крест поставили на Кулиге и Каменке…
Все проблемы лыжного спорта могут решить два фактора – деньги и энтузиазм. Похоже, в Тюмени нет пока ни Абрамовича, ни Абрамовского.
…Спорт уходит под крышу. Давно уже не играют на воздухе баскетболисты, в закрытых бассейнах состязаются пловцы, на перепутье переминается футбол – месить, как встарь, грязь или стать парниковым огурцом?.. Комфорт становится всё более притягательным, технический прогресс и предрасположенность общества к сибаритству расширяют сферы его проникновения. И вот уже и истинно зимние виды спорта утрачивают свою природу. В хайтековские чертоги окончательно переселился конькобежный люд, исключительно во дворцах соревнуются фигуристы и хоккеисты, а чистят снег и заливают лёд теперь только на школьных да деревенских кортах.
Близок день, когда лыжные гонки вынут из морозных и ветряных горизонтов, из белых сонных крутогоров, из куржака, из безмолвия сосновых боров и пятнистой ряби березняка, из слепящего солнечного потока, чтобы перенести, пересадить, для их же блага, в иную, цивилизованную, отвечающую духу нового века среду. Сперва дикий зверёк будет пугливо озираться по сторонам, потом свыкнется с ярким светов софитов и шумом амфитеатра, раздобреет, залоснится, заурчит от удовольствия, навсегда забыв своё прошлое, будто какой-то легионер.
Но, слава Богу, это будет уже не при нас. И любить всё это будут совсем другие люди.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *